?

Log in

No account? Create an account

Булат Окуджава - творчество и биография

Entries by category: медицина

как ушла из жизни первая жена Булата Окуджава
mgizatulin
Оригинал взят у mgizatulin в как ушла из жизни первая жена Булата Окуджава
В февральском номере журнала "Караван историй" появились воспоминания последней любви Булата Окуджава Натальи Горленко. Хорошо, тактично написано, но сейчас не об этом.
Хотелось бы остановиться только на одном моменте. А именно — преждевременная смерть Галины Смольяниновой, первой жены Булата. Вот об этом фрагмент из публикации.
Тогда я не поняла смысла последней фразы, но пройдет время и приятель Окуджавы посвятит меня в тайну трагической смерти Галины Смольяниновой:
— Булат ушел от нее к Ольге. И после оформления развода, ровно через год — день в день — Гали не стало. Официальная версия — острая сердечная недостаточность, но на самом деле — самоубийство.
— Как?!!
— А ты разве не знала? Я, выпучив глаза, помчалась искать Булата.
— Это правда?! То, что твоя первая жена покончила с собой?!
На его лице не дрогнул ни один мускул: — Успокойся. Ходят такие слухи... И я как-то сразу поверила, что это всего лишь слухи.
И снова, как сорок восемь лет назад развернулась дискуссия (только уже не на кухне, а в интернете) — слухи это или правда. В этой связи я решил поделиться результатами своего «расследования».
Галина умерла в 7 ноября 1965 года в возрасте 39 лет.
Многие из тех, с кем мне довелось говорить об этом, уверяли, что это было самоубийство, Галина повесилась. Но непосредственных очевидцев, которые бы, что называется «из верёвки вытаскивали», не находилось. Но вот в 1998 году мне довелось познакомиться со сценаристом Николаем Васильевичем Рожковым. Он был уже очень старенький и постоянно жил в Доме ветеранов кино. Он рассказал мне, что был в том писательском доме, где умерла жена Булата, председателем домкома или что-то вроде этого. И всё происходило чуть ли не на его глазах. И он категорически заявляет, что жена Булата Окуджава Галина повесилась. Но… всё-таки девяносто второй год шёл человеку (через несколько месяцев после нашей встречи Рожков умер).
Я рассказал об этом сестре Галины Ирине Живописцевой, и она категорически отвергла эту версию. Ирина Васильевна сказала, что есть свидетельство о смерти её сестры, где чёрным по белому написано, что та умерла в результате сердечного приступа. Но для меня, как для опытного следователя, верного продолжателя Эркюля Пуаро и мисс Марпл, свидетельство о смерти серьёзным аргументом не было. Дело в том, что мне, как советскому человеку, было известно, что в Советском Союзе самоубийств быть не могло в принципе и такие случаи должны были трактоваться как инфаркт или инсульт.
— Ну, хорошо, а как вы себе представляете, что мать наложила бы на себя руки в присутствие одиннадцатилетнего сына? Ведь она сына очень любила!
Такое представить было, действительно, трудно. Каким бы плохим не был бросивший её муж, как бы ни хотелось ему «насолить».
Вопрос оставался. И вот как-то я пришёл домой к другу Булата литературному критику Бенедикту Сарнову. А они с Окуджава ещё и соседями были. Естественно, среди прочих, я задал вопрос хозяину и о смерти Галины. Бенедикт Михайлович категорически заявил, что это был сердечный приступ.
Я, как опытный следователь, усомнился и попросил подробностей. И тогда Сарнов позвал свою супругу, и они вдвоём, перебивая друг друга, рассказали мне, как было дело. Как прибежал к ним перепуганный сын Булата и Гали (они жили не то этажом выше, не то ниже, не помню) и сказал, что маме плохо. Как они с женой побежали в квартиру Окуджава и обнаружили Галю ещё живой. Как безуспешно пытались вызвать скорую помощь (день был праздничный). Как они бегали к каким-то другим соседям, зная, что там живёт врач, но врач не захотел отрываться от праздничного застолья. Скорая всё-таки приехала, но опоздала.
На этом я своё расследование закончил. Я уже и сам, казалось, неплохо знал Галину Васильевну по многим рассказам. И был рад, что не обманулся в ней — не могла такая женщина так подло поступить по отношению к своему любимому единственному сыночку.


Открытое письмо Дмитрию Быкову, автору книги «Булат Окуджава» в серии «ЖЗЛ»
mgizatulin
Уважаемый Дмитрий Львович!

С удовольствием поздравляю Вас с выходом новой книги («Булат Окуджава»), но написать это письмо меня побудило не столько желание поздравить (думаю, у Вас и без меня поздравлений хватает), сколько случайно прочитанная мною в Интернете Ваша переписка с О. Розенблюм http://rol-vtorostepen.livejournal.com/32916.html. В своём Живом Журнале она Вас упрекает в том, что Вы в своей книге недостаточно часто ссылаетесь на её работы.
Я понимаю, Вы человек уважаемый и в моём заступничестве не нуждаетесь, однако не могу равнодушно наблюдать, как Вас пытается обвинить в присвоении приоритетов человек, которому о своих приоритетах лучше бы вообще помалкивать. Напрасно Вы оправдываетесь, ибо сама Ольга Михайловна свою диссертацию построила на множестве источников, о которых она вообще не сочла нужным хоть как-то упомянуть (и здесь, как мне кажется, кроется объяснение того, что Вам представляется непримиримым антагонизмом между биографами Булата Окуджава. Я не могу припомнить никого из биографов или исследователей творчества БО, к кому бы я, например, относился не по дружески (включая и Вас). Никого, кроме Ольги Розенблюм. Но этот мой «антагонизм» объясняется не разными взглядами на интересующий нас предмет, а просто её профессиональной недобросовестностью).
Но главное не это. Она же Вас просто подставила, потому, что многие недостоверные сведения из её диссертации благополучно перекочевали в Вашу замечательную книгу. Теперь же, вместо того, чтобы самой перед Вами оправдываться, она ещё от Вас требует каких-то сатисфакций.
Мне Ваша книга нравится (особенно те места, где Вы почти дословно пересказываете написанное мной, например, глава «Шамордино»). И, в отличие от Ольги Розенблюм, я совсем не в обиде, что меня Вы при этом не упоминаете, а в тех нескольких местах, где упоминаете, это звучит с неким, не то, чтобы негативным, но с таким, опровергательным, что ли, оттенком. Я понимаю – так надо.
Единственная претензия к Вам, о которой мне хочется сказать заодно, коль уж я взялся за это письмо, это Ваши высказывания по поводу брата Булата Шалвовича.
Вот Вы пишете:
«Пора назвать вещи своими именами — младший брат Окуджавы страдал душевной болезнью, что и предопределило его судьбу, одиночество и разрыв почти со всей родней. Возможно, при отсутствии официального диагноза биограф не вправе ставить собственный, но слишком многое в его поведении говорит не о «своеобразии», а именно о патологии. Болезнь развивалась приступами, иногда отступала вовсе, иногда возвращалась».
Уважаемый Дмитрий Львович! Что Вы можете знать о поведении человека и развитии его болезни, если Вы с ним никогда не встречались и не видели медицинского заключения? Насколько я могу судить, при определении диагноза Вы опирались на свидетельства двух человек: вдовы Булата Окуджава Ольги Арцимович и меня. Но это же слишком мало! Мне доводилось бывать в компании сослуживцев Виктора Шалвовича, которые в день его рождения собираются на кладбище у его могилы, а потом едут к кому-нибудь домой, вспоминают его и никому из них в голову не приходит, что он был сумасшедший.
Что касается меня, так я тоже никогда такого не говорил и не писал. В последние годы жизни Виктора Шалвовича я был довольно близко с ним знаком, и наш разрыв склонен объяснять не какой-то его душевной ущербностью, а скорее моей. О чём я честно и написал в своём очерке, посвящённом Виктору. И ни у кого из моих знакомых, прочитавших очерк, кроме Вас, не осталось впечатления, что Виктор Шалвович «страдал душевной болезнью».
Вы же в подтверждение своей версии пишете:
«Марат Гизатулин приводит такой эпизод: 2001 год, пенсионер Виктор Окуджава работает экскурсоводом в филиале театрального музея. Посетителей нет, заведующая хочет уйти, но Виктор Шалвович настаивает на том, что досидит в музее до конца рабочего дня. Сотрудница обесточила музей, вывернув пробки — он не уходит. Наконец она попыталась его вытолкать — и тогда он ударил ее по лицу. «Не знаю, следует ли из этого эпизода, что Виктор Шалвович был психически нездоровым человеком», — сдержанно пишет Гизатулин».
Не вдаваясь в дискуссию, является ли описанное бесспорным подтверждением болезни Виктора Шалвовича, хочу только спросить: Дорогой Дмитрий Львович, а что, если этот эпизод я придумал или описывал его, находясь сам в помутнённом сознании? Следует ли так доверяться людям?
Что касается Ольги Арцимович, бог ей судья, но почему Вы не допускаете мысли, что её мнение сложилось из какой-то личной неприязни к Виктору? И даже если это не так, всё это очень субъективно. Мне вот, например, кажется, что это сама Ольга Владимировна не совсем адекватна. Но из этого не следует, что так оно и есть, может быть, напротив, она нормальна, а не в порядке я.
Вы пишете:
«Причины этой болезни суть многи, тут и детская травма (в случае с Виктором даже более страшная — ему было всего три года, когда взяли родителей), и наследственное безумие — все-таки дед, Степан Окуджава, покончил с собой именно в помрачении ума».
Оставим в стороне спорное, на мой взгляд, утверждение, что пережить арест родителей в три года страшнее, чем в тринадцать, важно другое: обстоятельства гибели Степана Окуджава. «Помрачение ума» Степана Окуджава было вызвано белой горячкой. Представим на минутку, что мы с Вами, отбросив все дела, станем ежедневно употреблять спиртное в безмерных количествах. Вполне допускаю, что на этом пути нам удастся повторить судьбу Степана. Будет ли это означать, что наши внуки склонны к «наследственному безумию»?
И здесь подходим к объяснению, почему Вы так упорно, несмотря на неоднократные остережения со стороны долженствующего быть моим антагонистом (он тоже биограф) Андрея Крылова, настаивали на безумии Виктора ещё на самом начальном этапе работы над книгой. Вам это надо, должно быть, чтобы показать безумность самого Булата («И здесь, вероятно, еще одна причина, по которой Булат Окуджава столь трагически и замкнуто переживал участь брата, — это была страшная тень собственной судьбы, мрачный ее вариант. Вариант этот был рядом, за тончайшей перегородкой». «Судьба брата высвечивает одну из темных граней его собственной биографии — готовность соскользнуть в ад, в царство теней и маний, в сумеречную половину души»). Что ж, так, конечно, всё красивей, загадочней, читабельней, я бы сказал. Понимаю и Ольгу Владимировну, которая каждому встречному рассказывает, что муж её был сумасшедшим. Больше того, я не берусь оспаривать этого утверждения в отношении Булата Шалвовича, ибо не был с ним близко знаком и не могу составить своего мнения о его душевном благополучии.
Жаль только, что Вы создаёте у читателя неправильное, на мой взгляд, мнение о Викторе Шалвовиче, к тому же, – так получается – моими руками.

Марат Гизатулин